Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

открытка

(no subject)

Ох... весна-красна пришла. На ФБ резко увеличилось число людей, присылающих мне в личном сообщении свои книжки стихов в формате pdf. И неплохие стихи, кстати, но - зачем? А один дяденька написал, что роман сочинил, и вот бы его в АСТ пристроить. Только, пишет, не такому редактору, который отмахнется, и не оценит, а который не отмахнется. И деньги бы тогда, и слава. Зашибись. Такое впечатление, что человек пишет из сумасшедшего дома. Вот другие дамы на ФБ жалуются, что им пишут всякую похабщину, а меня, наверное, боятся, и приходится читать поэмы о геноциде всего и вся. Почему-то.
А так - все хорошо. И к весне у меня претензий нет. Спокойно приходит, классически...
открытка

ГРУЗИНСКАЯ СВАДЬБА...

...это серьезное испытание, друзья мои. И завтра я еду в Тбилиси на вторую в своей жизни грузинскую свадьбу. Здоровье у меня уже не то, что и говорить... Но через пару недель вернусь, надеюсь.
А в первый раз я попала на грузинскую свадьбу случайно - двадцать лет назад муж привез меня в Екатеринбург, на свою родину, и "красовал" меня всем родным и друзьям. А его друг, Георгий, виднейший адвокат Екатеринбурга, грузин из Сухуми (они на комсомоле, на военном заводе, вместе работали), женился на Екатерине, абхазке из Тбилиси.
Это было нечто. Свадьбу играли на Шарташе, стол накрыли в три слоя. Есть уже никто не мог. Очнулись мы все дней через пять, под Пермью. В гости мы приехали к Ване, главному прокурору пермского края. Ваня загибался от гастрита, его мама, бабушка в деревенском платочке, жаловалась на местных врачей. Я Ваню пожалела, и сварила ему рисовый отвар. Ваня привстал. Мама
перевязала платок с правой щеки на левую, и
спросила меня, не переменю ли я своего
решения о браке.
Потом началось что-то совершенно дикое. На
рассвете, под Пермью, в православной
церкви, похмельные мужики в шортах рыдали,
и крестились на черные невнятные иконы. Какая-то бабуся нас прокляла. Потом мы поехали на молебен, на зону строгого режима. Зека, сцепив высохшие челюсти, молчали.
Утро было ледяное. Над сизым лесом таяла малиновая луна. Вдали, над рекой, невидимо рыдали утки.
вокзал

ЕСЛИ БЫ МЫ МОГЛИ ВЫБИРАТЬ ИЛЛЮСТРАТОРОВ. . .

. . .для наших воспоминаний, я бы не погналась ни за ценой, ни за громким именем, а взяла бы для самых ключевых моментов своей жизни Поля Дельво (на юзерпике). Все эти его трамваи, идущие по ночным бульварам, лунатики, заполонившие вокзалы и лавки древностей, люди, остановившиеся на пороге, за которым - иссохший лунный пейзаж - все это в точности отражает мир моих снов и воспоминаний.
И вот несколько минут из далекого прошлого, которые я попросила бы нарисовать - если бы нужно было выбрать что-то одно. Всего несколько минут, но проживи я их иначе, мне бы уже не пришлось о них рассказать.
. . .Это жаркий летний день, тридцать четыре года назад. Мне пять лет. Я сижу во дворе, в песочнице, но не играю, а думаю о том, что могло случиться с другой девочкой из соседнего двора, с той, которая на днях пропала. Ее увел с собой какой-то человек, назвавшийся тренером по художественной гимнастике. Вот уже несколько дней, как девочку не могут найти.
Я хорошо помню свои чувства, свои смутные мысли по этому поводу - смесь страха и любопытства, отголоски того, о чем шептались взрослые, о чем прямо говорили подростки. Моя сестра (ей пятнадцать лет) сидит на лавочке у подъезда, и болтает с подружками. Сегодня она "присматривает" за мной - из-за той девочки, из-за которой по квартирам ходила милиция, открывали чердаки и подвалы, о которой говорили утром по местному радио.
И вот, начинается сон средь белого дня. Реальность изменяется, хотя все события незаметно вплетены в общую канву, и не вызывают опасений.
Мимо песочницы, где я сижу, неторопливо проходит мужчина в серых брюках и розовой рубашке с короткими рукавами. И, не глядя на меня, не повернув головы, он мимоходом произносит, что у него дома есть канарейка, и он хочет ее отдать в зоомагазин. А может подарить мне.
Происходит немыслимое. Девочка, которая уже умеет писать и читать, пытается сочинять стихи, усвоила зловещий смысл истории о пропавшей девочке по соседству; девочка, которую предупредили дома о том, что нельзя ходить никуда и ни с кем; девочка, которая слышала, как милиционер, пришедший к ним домой вчера вечером, поднявший испуганную семью из-за чая, молодой рябой казах твердил о том, что похититель был в розовой рубашке. . . Эта девочка встает, отряхивает песок с платья и идет вслед за тем незнакомцем.
Если бы он коснулся меня (не то, что попробовал увести насильно!), я бы отбивалась, кричала и кусалась. Если бы он повторил предложение, я бы за ним не пошла. Но он бросил фразу о канарейке походя, и пошел дальше, к соседнему подъезду, говоря что-то еще о клетке, которую тоже отдаст, и о корме. . . И я встала, и пошла за ним, как за гамельнским крысоловом.
И вот, мы вошли в подъезд. Время - полдень. Жара, градусов тридцать. А тут сумрачно, прохладно, из разверстого подвала тянет сыростью. Жидкие двери квартир источают запахи готовящихся обедов. Особенно ярко пахнет борщ. За тонкой стеной громко говорит и заливисто смеется женщина. Звенит посуда. Из почтовых ящиков торчат газеты.
Я оглядываюсь на мужчину в розовой рубашке. . . И внезапно, меняется все. Я понимаю, не в один миг даже, а в его ничтожную долю, смысл происходящего. Включаются разом все чувства, которые спали, и бьют панику, корчатся от ужаса. Я понимаю, что он здесь не живет. Что никакой канарейки с клеткой и кормом нет, а есть сырой подвал у меня за спиной, и внезапно исказившееся лицо у меня над головой. И есть навязчивый запах борща, и звон посуды, и голоса. . . "Голоса людей, которые не узнают о том, что случилось". По-прежнему, были он и я. Но появился кто-то третий, о котором я ничего не подозревала до этого (и он, возможно, не подозревал).
И вот, все изменяется еще раз. Я понимаю, что я пропала, но вместо паники, ощущаю необыкновенное воодушевление. И на моей стороне появляется еще некто - сильный, мудрый, всесильный. И единственное, о чем я думаю, это - оказаться на улице. Разорвать этот гипноз, перевести игру на свое поле. Конечно, такими фразами я не мыслила. Было главное - потрясти его, выбить из колеи. И я. . .
. . . Сделала книксен. Такой глубокий, что едва не упала. И сказала ("спокойно, говорил мне голос, очень спокойно"), что мне пора домой, обедать. И мама будет меня ругать. (Еще книксен). И большое спасибо, в другой раз.
Он говорил что-то мне вслед, пока я спокойно ("очень спокойно!") выходила из темного подъезда, пропахшего борщом и подвалом, сырым картофелем и свежими газетами, говорил на своем настоящем, лишившемся слов языке, подвывал и верещал. А я уходила, медленно, рассчетливо, спокойно, словно у меня в запасе была вечность.
А потом во дворе я закричала, и к нему бросилась сестра, и ее подруги, а он вдруг исчез - как мокрое пятно на горячем песке, как тень во сне.
. . .Если бы я могла заказать Полю Дельво картину об этом, я бы рассказала так: синий фон, дешевая краска хрущевского подъезда. Желтый квадрат - проем открытого, освещенного и обысканного подвала. Под потолком- проем окошка, где солнце внезапно превратилось в луну, и небо полудня стало черным. Девочка. А перед нею - скелет, держащий в руке клетку, где на жердочке сидит скелет канарейки.
Потому что был момент, когда именно так я все и видела.
открытка

"ГАННИБАЛ"

В 1987 году сестру, как новенькую, поставили в больнице на самые сложные и тяжелые экспертизы. Она пропадала в судебном отделении, возвращалась оттуда вечером с папками, набитыми историями болезней, до полуночи сидела, меняясь в лице и глядя опустевшими глазами в стену. Я, будучи младше ее на десять лет, недоумевала: "Ну и что? Маньяк, серийный убийца, педофил. Тебя это никак не касается!" Она протягивала папку: "Почитай!" Я читала и твердила: "Все равно. Зря ты так!"
Однажды она пришла, до странного воодушевленная. Сказала, что завтра предпримет попытку провести меня в судебное отделение, под видом практикантки. "Я хочу увидеть, как ты повторишь свое "все равно!" Сегодня у меня был серийный насильник, убийца и каннибал. Завтра заканчиваем. У него расстрел, конечно. Он ничего и не отрицает. Это - для истории!"
Пропускной пункт, улыбающийся сестре автоматчик. Коридор с желтыми стенами, двери без ручек. Одну из них отомкнул спецключом санитар, сопровождавший нас с сестрой. Мое появление вопросов ни у кого не вызвало. Я была в белом халате, в руках - стопка историй болезней. Лена бросила: "Это практикантка!"
В маленьком кабинете - окошко с двойной решеткой, под потолком. Душно. Августовский день невинными синими глазами смотрит сквозь эту частую стальную паранджу. Затем в кабинете темнеет - снаружи по инструкции, к окну приседает автоматчик. Открывается дверь. Входят второй санитар, офицер, любезно щелкнувший каблуками при виде сестры. И "Ганнибал".
То есть, тогда его называли просто "осужденный", знаменитый фильм про маньяка, промышлявшего похожими преступлениями, вышел много позже. На совести у него было восемь душ - это то, в чем он признался. Среднего роста, средняя внешность, лет сорок. Отвернешься - и забудешь. Отвечал на вопросы, выполнял тесты с готовностью, шутил и пытался познакомиться с сестрой ближе. Но она все личные вопросы игнорировала. Отвечать на них было запрещено. Отвечать на них было неприятно и опасно, в конце концов.
Кроме того, его все равно, должны были расстрелять.
Внезапно он повернулся ко мне и спросил: "Это ваша сестра, доктор?" Тут мы оцепенели. Дело в том, что мы с сестрой абсолютно не похожи. Как день и ночь. Никто и никогда, ни до, ни после, не подозревал в нас даже самого отдаленного родства. А "Ганнибал", с легкостью уводивший самых благоразумных детей и подростков в глухие закоулки, места расправ, немедленно это вычислил.
Сестра промолчала. Осужденный улыбнулся. Санитары начали переминаться с ноги на ногу - личные темы были под запретом. Сестра закончила тесты, сложила бумаги, встала: "Результаты пришлю завтра!" Осужденный продолжал улыбаться: "А все равно Замок, доктор (в Минске был старинный замок, где на плацу расстреливали). И жена со мной уже развелась. И детям фамилии переменит. Зачем мне жить?"
Вынул из кармана больничного халата яблоко - рябое, бело-розовое, положил на стол. Сестра воскликнула: "Зачем?!" Он ответил: "За отношение!" Санитары осмотрели яблоко, подклада не обнаружили и позволили нам его вынести. Уходя, "Ганнибал" улыбался и махал рукой.
Оказавшись за воротами судебного отделения, в больничном парке, сестра протянула яблоко мне: "Бери!" Я взяла и чуть не выронила. Оно было живо, противно-теплым, нагретым в кармане лихорадочно горящей ладонью. "Я после него не смогу есть!" - сказала я. Мы положили яблоко на лавочку, и пошли прочь.
Когда я через час проходила по этой аллее обратно, яблока на скамейке уже не было. Наверное, его взял один из больных, обкашивавших лужайки. Тихие хроники, из числа безобидных, бродили по парку с косами и серпами, и под присмотром санитаров, косили августовскую траву. Кошенина ложилась из-под лезвий ровными рядами, однообразными, как мысли человека, оглушенного лекарствами.
открытка

БАРАНОВИЧИ - ДЕНЬГИ КОНЧИЛИСЬ

Я всегда полагала, что сочинители путеводителей руководствуются принципом: "Если читатель пойдет туда-то, с ним непременно произойдет то-то, и он увидит нечто обещанное". С этой точки зрения, я составляю самый дрянной путеводитель по Белоруссии. Если вы, любезный мой друг, посетите Барановичи, с вами, скорее всего, ничего подобного не произойдет.
Хотя бы потому, что на дворе пританцовывал 87-й год, все еще было как-то не всерьез, но магазины в большинстве своем, уже были наглядно пусты.
Только не в Барановичах, куда сестра поехала на экспертизу. Я, стало быть, ее сопровождала, озираясь и ужасаясь изобилию товаров в богатой Белоруссии. Когда я, вернувшись в Караганду, рассказывала одноклассникам, что там запросто продается, мне не верили. "Туфли на шпильке?! Хочешь, лаковые, хочешь, с бантом?! Красные, черные, белые?! Врешь?!" И так по всем пунктам.
Но и благополучную Белоруссию уже накрывала черная тень. В этом мы с сестрой убедились, зайдя после заседания суда в ближайший магазин, купить еды, чтобы доехать до Пинска. (Следующее служит предисловием к тому, почему нас забрали в отделение милиции в Пинске).
Магазин являл собой сельпо. То есть, туда сдавали продукты окрестные поселяне, а взамен приобретали все необходимое - от французского парфюма до серпов (на полках все красовалось вперемешку).
И была там американская кожаная куртка. . . Воловьей кожи, с татуировками, бахромой и атласной подкладкой с золотой надписью "LOVE TEXAS". Я не приберу слов ее описать. Мечта? Идеал? Вообразите некую вещь, которая когтями взяла бы вас за сердце, попробуйте затем представить, что вы могли бы ее получить. . . И услышьте голос старшей сестры: "Не заглядывайся, денег нет, идем!"
Вместо того, чтобы безропотно уйти, я обратила внимание сестры на то, что стоила куртка поразительно дешево. Ну, раза в три меньше, чем стоила. Такую куртку не купить - дураками остаться!
И вот, сестру я уговорила. Обращаемся мы к тетеньке-продавщице, с просьбой, продать нам это чудо. И выясняется следующее. Оказывается, окрестные барановичские поселяне потеряли совесть и предпочитают продавать плоды своих трудов на рынках, а не сдавать их по старинке, в сельпо по госцене. И вот, сельпо, которому план никто не отменил, стимулирует поселян. За сданный товар - пожалуйста, приобретайте по заниженным ценам ширпотреб.
"За эту куртку надо сдать - двести яиц, или столько-то свинины, или птицы, или пшена. . ." - сообщила продавщица. Мы, не будучи поселянами, конечно, не могли ничего сдать государству, и вышли из магазина ни с чем. Прошли пол-улицы. "Вернемся! Есть идея!" - сказала я.
Мы вернулись в магазин, и направились к соседнему прилавку, где продавались сельхозпродукты. Купили двести яиц. Перешли к прилавку с курткой. " Сдаем яйца!" - сказала сестра. Продавщица испугалась. Выбежала заведующая. Попыталась морально заклеймить нас, как спекулянток, но мы объяснили, что хотим сдать яйца за цену меньшую, чем только что купили. "А зачем?! - изумилась заведующая. - Что за дурдом?!" "Я в психбольнице работаю!" - зачем-то уточнила сестра. И это все решило. Яйца у нас приняли. Куртку продали.
В итоге, деньги в Барановичах у нас закончились.
К стыду своему, больше я ничего об этом замечательном городе сообщить не могу.
вокзал

КАСПАР ХАУЗЕР, "ДИТЯ ЕВРОПЫ"

Не знаю, почему я весь день думаю о нем. Родился он предположительно, в апреле 1812 г, найден был в Нюрнберге в июне 1828, погиб в Ансбахе в декабре 1833. Я вижу его малорослую ссутуленную фигурку, застывший торжественный взгляд ночного животного, деревянную походку заводной куклы. Измятое письмо в руке, грубую подделку, где поддельными были даже ошибки. "Не знаю. . . Хочу быть кавалеристом, как мой отец. . . Почему нет. . ." - несколько затверженных слов, да еще имя "Каспар Хаузер", которое найденыш написал, когда ему предложили перо и бумагу - вот было все, чем он обладал, явившись в мир людей. Он долгие годы провел в чулане, где о нем заботился неизвестный человек.
Источник его жизни был так темен, что, склонившись над ним, каждый видел отражение своих собственных страхов, надежд, иллюзий и пороков. Набожный тюремный надзиратель увидел в нем невинного ребенка. Фон Фейербах, главный судья Ансбаха, добившийся отмены пыток в Баварии - жертву бесчеловечной интриги, взывающую к правосудию. Профессор Даумер, гуманист, поэт и философ заботливо развивал Хаузера, считая его личность незаурядной, а когда после первого покушения на жизнь юноши вынужден был передать его на попечение коммерсанту Бибербаху, тот разглядел в нем только лживого тупицу. Лорд Стенхоуп, авантюрист и шпион, смотрел на Хаузера, как на крапленую игральную карту, которую так и не посмел пустить в дело. А учитель Майер, предоставивший Хаузеру последний приют, считал подопечного настолько испорченным и лицемерным, что не поверил во второе покушение на его жизнь даже, увидев четыре смертельные раны, продолжая утверждать, что Каспар сам себя ранил, пытаясь подогреть интерес к своей персоне. Весь народ Баварии считал Хаузера наследным принцем Баденским, якобы умершим в 1812 году при весьма странных обстоятельствах.
Поль Верлен увидел в нем себя.
Кем был Хаузер на самом деле, осталось тайной. Он так страстно стремился это узнать, что уже всерьез опасаясь за свою жизнь, все-таки отправился на встречу с незнакомцем в городской парк, где ему обещали открыть тайну его рождения. На месте, где совершилось нападение, установлен памятный камень с надписью: "Здесь один неизвестный был убит другим неизвестным". (Hic occulto occultus occisus est)
Не отличающий сна от воспоминания, пытающийся взять ратушную башню рукой, с несколькими затверженными словами, с измятым письмом, которое все посчитали фальшивкой - не является ли Каспар Хаузер покровителем всех сочинителей, чья участь - знать несколько букв, уметь сложить из них несколько слов, и вечно выдавать сны за явь?